На развороте 54–55-й страницы в книге «Линия жизни» расположилась дивная работа 2013 года, выполненная остроконечной кистью, — «Виртуоза каллиграфическая». Каждый раз, рассматривая её, у меня возникала мысль, что надо бы заглянуть в словарь и уточнить значение слова «виртуоза». Мне было известно слово «виртуоз», «виртуозность», но «виртуозу» я никогда не встречала. Мне не могли помочь ни филологи, ни музыканты. И когда представился случай, я спросила Петра Петровича, откуда взялось это слово.
— Пришло сверху, — загадочно улыбаясь, ответил он и рассказал, как родилась эта изумительная по мастерству и состоянию работа и её необычное название.
Рассказывает сам автор:
— Не помню, каким образом, но у меня появилась очень хорошая кисть. То ли кто-то подарил... А это, знаете, как скрипка Страдивари или Гварнери… Настолько изумительная кисть, что я понял: прежде чем что-то делать, надо с ней познакомиться. И я стал постепенно её изучать и каждый день делать с ней небольшие упражнения. А потом какое-то вдохновение пришло — и вот, как делали мастера эпохи Возрождения, Вивальди и другие, я стал пробовать делать импровизации этой кистью. Тогда и появилась мысль: добиться состояния виртуозы! Виртуозы… Это когда ты по-особому чувствуешь музыку... А я тогда как раз работал под музыку Вивальди, Куперена… Моцарта, конечно! И постепенными такими усложнениями довёл работу до такого листа, который на одном дыхании сделал, а потом сам думал: а как я его сделал?!
Поэтому и название само пришло. Во сне буквально пришло… Добиться такого ощущения, такого состояния — «виртуозы». Когда у тебя внутри ничего нет, ничего постороннего, и ты чувствуешь только тонкое ощущение взаимодействия с кисточкой... Я бы сказал, это как песня, которая из тебя льётся, только ты её переводишь не в голос, а в линию… Виртуоза.
В этом мне помогло ещё одно воспоминание детства. У нас был сосед — художник, а к нему приезжал ещё более опытный художник по имени Даниил. А жили мы в таком месте живописном, особенно весной, когда появляются первые ростки, а вокруг ещё лежат куски снега... И вот он шёл и начинал петь, потом начинал писать. И когда я наблюдал за ним, за его работой, я ловил вот это состояние единства — когда он делал мазки, а он живописец, — и я вижу, что в его мазках что-то другое, он так красиво, легко это делал… И я вспомнил его. Тогда, видимо, и появилось это название.
Пётр Петрович улыбается и проводит рукой по листу:
— Я несколько листов сделал. Подарил разным людям. Один лист — в Музее каллиграфии в Москве. В этой работе есть такие тонкие линии… Я старался деликатно их делать, чтобы они не заполняли пространство, а как бы создавали вибрацию, как, знаете, когда воздух вибрирует от мороза… То же самое и здесь: чтобы линия вроде и была, но как бы её и нет, на грани. Мне хотелось добиться такой тончайшей линии, которой будто и нет... И этим создаётся глубина, создаётся пространство. Это очень важно — именно глубина листа, не плоскость, а сложная пространственная структура. От тончайшей линия становится мощной — и опять уходит, исчезает в движении… Тут соединение пространства, глубины, вибрации, изменения скорости.
Пётр Петрович замолкает. Молчим и мы, застыв перед разворотом книги, боясь нарушить хрупкое равновесие возникшей тишины и радости.
Вглядитесь ещё раз в эту работу, и вы, несомненно, почувствуете то состояние, в котором творил Мастер, и которое он назвал красивым новым словом — «виртуоза».